|
№ 02–26
Салат из одуванчиков
Вспоминают выпускники разных лет
Алексис Калпакидис родился и вырос в Ташкенте. Он, конечно, до мозга костей был узбеком. Так бы узбеком и остался, но однажды выяснилось, что он – грек. Его семья собралась и уехала в далекую Элладу. Но нашему герою там не понравилось. На его счастье, греческая компартия начала набирать желающих для учебы в СССР, Калпакидис записался. Уж чего-чего, а русский он знал.
Алексис был первым моим однокурсником, с которым я познакомился. Когда я поступил на факультет, тут же получил направление в общежитие и отправился на Новоизмайловский, 17. Комендант, пожилая дама, мельком оценив меня, сказала, даже не посмотрев на бумажку: «А мест нет».
Расстроенный я стоял в холле и размышлял, куда же мне теперь тихому рижскому мальчику податься – на вокзал? Тут пробегала какая-то смешливая девчонка. Видно, мой вид с чемоданом ее заинтриговал. А, узнав в чем дело, она тут же заявила: «Я тебя поселю. Есть комната с отличными ребятами – будешь третьим».
Так я и попал в компанию к Калпакидису. Вскоре выплыл и третий сосед – меланхоличный сириец Адель Аль Мири. Девушка же оказалась студенческим старостой общежития. Похоже, к коменданту уже накопилось немало претензий. Спекулянтка и взяточница, она за заграничные шмотки устраивала иностранцам отдельные комнаты, обделяя бедных соотечественников. Жадную старуху вскоре сняли.
А старосту звали Марина. Через много лет я снова встретил ее на факультете. Только теперь ее величали Марина Анатольевна Шишкина. Выходит, я одним из первых распознал в ней гениального организатора…
Калпакидис тоже был талантливым организатором. Наша комната гудела круглые сутки. От веселых студенческих оргий я сбегал заниматься в библиотеку студгородка. Алексис мою тягу к знаниям одобрял: «Пиши, пиши конспекты. Потом мы по ним сессию сдавать пойдем». Сам Калпакидис на лекции не ходил. Русский ведь он знал…
Грек плохо влиял на сирийца. Однажды дал ему совет: «Ты не русский учи, а ищи русскую подругу». Тот послушался, учеба наладилась. В итоге, своего нежного куратора Адель увез в солнечный Дамаск.
Нас, советских студентов, через неделю после начала учебы сослали в совхоз, на уборку моркови. Шли дожди. Поле превратилось в вяжущую кашу, в которой тонули сапоги, вязли ящики и плохо загорались костры. Но морковка на удивление дергалась легко. И вообще, несмотря на некомфортные условия, было даже весело. Мы шумно возвращались в общежитие, вызывая зависть у иностранцев, которых в это время заставляли учиться. Однажды Адель попросил, чтобы я взял его с собой в поля… До сих пор перед моими глазами картина: на грязном ящике сидит щуплый сириец в мокрой курточке и ошарашенно смотрит на только что выдернутый наглый овощ. О чем он тогда думал: о конкурентоспособности дамасской стали?
Впрочем, с иностранцами братался я не долго. Постепенно собралась и своя компания, из наших. Журналисты все немножко графоманы. Тогда нас еще никто не печатал, а творческой энергии было хоть отбавляй. Вот мы и баловались сочинительством. У нас даже собрался свой кружок. Самым маститым был Андрей Мязин, его истории уже опубликовал журнал «Сельская новь». Ну, а самым талантливым был Сергей Зелинский. Он писал потрясающие, легко запоминающиеся стихи. Но был очень обидчивым. Однажды я, желая сделать ему приятное, процитировал одно его творение. Он впал в истерику. Заявил, что я читаю все не так. Сказал, что раз его не понимают, он больше писать не будет.
На наших глазах погибал талант. Я решил исправить ситуацию. Вскоре подвернулся случай. Завершалась первая сессия, мы решили отпраздновать это событие. Купили дешевой колбасы, сыр, булку. И бутылку дорогого грузинского коньяка «КВ». Планировалось посидеть по-мужски, поговорить о поэзии. Но коньяк оказался странного вкуса, а, главное, наши юные головы были еще слишком слабы для него. Короче, вместо приятных бесед о литературе, мы через полчаса уже тихо сопели, забывшись глубоким сном. Наутро Зелинский пошел стоять в очереди за мясом, чтобы отвезти его в Сыктывкар. Мне из Риги ничего не заказывали… Стихи Зелинского я больше никогда не слышал.
Но самая потрясающая история случилась все-таки с Калпакидисом. Денег нам постоянно не хватало, а однажды в мае нас захлестнул особенно дикий голод.
Алексис заявил, что знает, как накормить друзей.
«Мы сделаем салат из одуванчиков. Этот салат очень популярен у нас в Греции», – провозглашал он в коридоре возле кухни. Мы же стреляли у соседей полиэтиленовые пакеты для сбора сорняка у грязной обочины парка Авиаторов.
Экзотическое блюдо вызвало живой интерес у всей общаги. Попробовать его было много желающих. Калпакидис только пожимал плечами: «Ну, вы же понимаете, что у нас ничего к салату нет!»
Нам принесли сыр, колбасу, сметану, яйца и кучу прочей снеди. Салат я лично так и не попробовал. Спросил у Алексиса, каков он? «Гадость несусветная», – признался Калпакидис. Русский-то он знал. И про кашу из топора тоже.
Сегодня те годы кажутся временем абсолютной, бесшабашной свободы. Мы были уверены, что с нами не может случиться ничего плохого, и все у нас будет хорошо. Отчасти причина тому – юношеская самоуверенность, отчасти – мудрость наших педагогов, которые не имели привычки придираться по мелочам. А какие люди преподавали нам – настоящие классики: Бережной, Рогова, Анпеткова-Шарова, Березина и многие-многие другие. Отдельный поклон – куратору нашей группы Александру Никитичу Кулакову, который лично в меня, оболтуса, вложил очень много сил.
Что же касается моих однокурсников – у большинства из них замечательно сложилась творческая судьба. Ирина Смолина, Ирина Паукшто, Светлана Агапитова, Бесик Пипия, Сергей Зелинский, Андрей Мязин – эти имена хорошо известны в городе.
А вот Алексис Калпакидис журналистом не стал. Он теперь продает шубы в Хельсинки нашим соотечественникам. Ведь русский он знает.
Анатолий АГРАФЕНИН,
выпускник журфака 1986 года
03.05.2006 18:09:25
содержание всего номера 
|
