ГАЗЕТА «ПЕТЕРБУРГСКИЙ СОЮЗ ЖУРНАЛИСТОВ»
№ 6, октябрь 2003

Великий и могучий, но какой трудный!

В этот раз в нашей «Мастерской» говорили о языке современной прессы

На каком языке мы говорим и пишем? Разумеется, на русском, великом, могучем и очень выразительном языке.

К сожалению, в интерпретации прессы он не всегда таков. Мы, журналисты, сами делаем его бедным и невыразительным. Как избежать этого? Вот о чем говорилось на очередном собрании в нашей «Мастерской».

– Я смешнее Дон Кихота» – тот, по крайней мере, от души верил, что он – рыцарь, что он сражается с великанами, а не с мельницами и что его безобразная, толстая Дульцинея – красавица, а я знаю, что я не рыцарь, а сумасшедший – и все-таки рыцарствую, что я сражаюсь с мельницами, и все таки, сражаюсь. Что Дульцинея моя (жизнь) безобразна и гнусна, а все-таки люблю ее назло здравому смыслу и очевидности».

Хочу лишь поменять слово «жизнь» на слово «профессия» и беру эти слова Белинского эпиграфом к нашей встрече.

Так начала свой разговор в «Мастерской» Людмила Региня, журналист, литератор, автор недавно вышедшей в университетском издательстве книги о языке современной прессы.

– Много лет я собираю и пополняю коллекцию речевых ошибок, нелепостей в газетных текстах и пишу об этом, хотя знаю, что ничего не смогу изменить. Всеобщую безграмотность не истребить в одночасье – нужны десятилетия, а, может быть, столетие, чтобы страна наша обрела, наконец, ту жизнь, которая будет способна облагородить слово.

И все же я не покидаю поле сражения.

«Лучше водки хуже нет»

– Несколько лет назад я вместе с коллегами вела в Школе молодого журналиста при нашем Союзе предмет «Язык и стиль в средствах массовой информации». Тогда только начиналась перестройка. В политике и журналистике кипели страсти, главным было – говорить правду, срывать все и всяческие маски. Причем тут стиль? Причем тут язык? Пишем, как дышим! И что же получается?

«Усманходжаев привлечен к уголовной ответственности за дачу и брачу взяток» – вот вам фраза из газетной заметки. Мои студенты смеются. А почему, спрашиваю, «дача» можно, а «брача» нельзя. Ага! Оказывается, есть еще такое понятие, как благозвучие. Вот как об этом у Даля: «благозвучие – это угодливость звуков для слуха нашего, стройность, согласность звуков, приятное созвучие».

Понятием этим чаще других пренебрегают политики. «Белорусский народ будет жить плохо, но не долго» – знаменитое высказывание президента Лукашенко. Подобный характер ошибок лингвисты называют остроумным. Попробуйте такое придумать! Или вот еще: «Лучше водки хуже нет» (Черномырдин). «Его ляпы, – сказал о Черномырдине вице-президент Российского общества преподавателей русского языка и литературы Евгений Юрков, – с точки зрения семантики, очень мотивированны, в них есть здравое зерно и даже некая жизненная правда». Но вот «тропа не дает никому зарасти», как выразился экс-губернатор о Пушкине, вряд ли содержит жизненную правду.

Нарушение языковых норм, засоренность речи говорят о личности больше, чем все титулы и звания. Больше того, уровень языковой культуры равен состоянию нравов в обществе. Декан филологического факультета Петербургского университета Сергей Богданов сказал как-то в беседе со мной: «Проблемы языка – это проблемы государственной безопасности, так как нарушая языковые нормы мы перестаем понимать друг друга.

И вся-то наша жизнь есть борьба?

– Состояние вечной борьбы, в которой пребывает наше общество (и, соответственно, журналистика) порождает, с одной стороны, некую словесную горячечность, а с другой – крайнюю языковую бедность. По известной канадской методике подсчитано, что язык Пушкина содержит 140 тысяч слов, а вот словарь Явлинского – 3835 слов, словарь Лермонтова – 80 тысяч слов, а неуравновешенный Жириновский использует всего 15 604 слова.

Язык покойного Александра Лебедя заинтересовал, представьте, красноярских лингвистов. И они издали словарь его лексики. Там умопомрачительные примеры, многие, что называется, не для дамских ушей, но зато – безупречная грамотность и точность в выражении мыслей.

О языке Черномырдина я уже говорила, но вот, что хочу добавить: пройдут десятилетия и люди забудут, что у фразы «хотели, как лучше, а получилось, как всегда» есть автор. Эти слова, как в песне, будут считаться народными.

«Границы моего языка означают границы моего мира», – сказал один весьма ученый автор. Весь двадцатый век наша страна прожила в границах борьбы, накопив и щедро расплескав энергию зла и агрессии. Боролись «за души», «за урожай», боролись все со всеми – партии, движения, блоки, фракции, режимы, личности, рвущиеся к власти. «И вся-то наша жизнь есть борьба» – пелось в песне. Вот почему я назвала свою книгу «Борьба с борьбой борьбуется», позаимствовав эту фразу из арсенала филологических шуток научной школы Лотмана. Мне хотелось показать на многочисленных примерах, как мы, журналисты, используем свой главный инструмент – слово, чему и кому при его помощи служим.

У слов – своя совесть

– Это сказал один из умнейших людей нашего времени Сергей Аверинцев: «У языка – своя этика, у слов – своя совесть».

«Я определилась по структуре», – заявила, вступая в должность губернатора, Валентина Матвиенко. Это все осколки былого партийно-комсомольского новояза: «определиться», «задействовать»… Но появились и новые словесные штампы: «политкорректность», «дистанцироваться», «заветировать». Весь этот словесный мусор широким потоком хлынул в газеты, на радио, на телеэкран. Назову основные типы отклонений от норм.

Прежде всего – соотношение родительного и дательного падежей, о котором в свое время говорил Корней Иванович Чуковский, назвав это цепями: «причина необходимости возобновления расследования проста», «хорошо, чтобы депутат знал, что приезжая сюда со своим предложением, оно не осталось незамеченным».

Увлечение различными аббревиатурами. РПЦ (Русская православная церковь), ХХС (Храм Христа Cпасителя), ГУБНОН (Главное управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков) и т.д., и т.д., и т.д.

Не к месту и неправильно употребленные иностранные слова. О «другой альтернативе» говорить даже не хочется. Однако и наш президент на сессии Генеральной ассамблеи не удержался недавно от «другой альтернативы».

И, наконец, языковая эпидемия. Если уж на какое-то слово или оборот напали журналисты и политики, то уж, будьте уверены, они его износят до дыр: «судьбоносный», «самодостаточный», «знаковый», «в рамках формата». Чубайс часто употребляет наречие «ровно»: «ровно наоборот», «мы придем ровно к тому, о чем говорим», «ровно на этот вопрос хочу ответить». «Ровно» – в значении «именно», «как раз» – его индивидуальная речевая особенность. Но вот уже и Немцов повторяет это словечко. И что уж совсем удивительно, оно зазвучало в речи чубайсовского оппонента – Явлинского. А теперь уже и журналисты с явным удовольствием подхватили это «ровно». Зачем?!

У слов есть совесть, но она должна быть и у тех, кто работает со словом. Интересно в этом смысле рассуждение обозревателя «Известий» Александра Архангельского в связи с десятилетием октябрьских событий 1993 года. Архангельский показал, как слово «расстрел» (имеется в виду Белый дом) внедряется сейчас в сознание людей средствами массовой информации. Слово это в свое время употреблялось то сознательно, то условно, но теперь все больше и больше становится единственным определением для тех весьма противоречивых событий.

Новый умный

– Обаяние журналиста в том, как он пишет, как говорит в пределах жанра и сюжета. Динамичность при этом достигается не с помощью острых словечек, а простой и чистой выразительной речью, со своей интонацией, своими красками.

Почему так легко обнаружилась фальшь в репортажах Невзорова и Доренко. Именно потому, что они без стеснения нарушали законы профессии, законы жанра. Недозволенных приемов было предостаточно, и не с ними ли вошел в обиход неведомый ранее термин «сенсатор». В сборнике, выпущенном нашим факультетом журналистики, я и наткнулась на это слово.

Оказывается, «сенсатор» – это новый тип журналиста, «новый умный», как теперь говорят, и его профессиональное кредо – каждый имеет право знать обо всем. У «сенсатора» отсутствует духовное напряжение, сообщается в сборнике, так как оно только мешает продуктивности. «Сенсатор» – фигура парадоксальная, которая сохранив в себе черты интеллектуала, ассимилировалась с манерой поведения массового человека.

Вот так. Приводятся и характерные признаки, по которым безошибочно определяется «сенсатор»: нахрапистость, наглость, самовлюбленность, невозмутимость, ложная пафосность. И, добавим мы, особый язык, особая тональность.

Тональность, кстати, весьма содержательное понятие. Неверно взятый тон может свести на нет даже самые здравые суждения. Но это не про «новых умных», это просто про умных, которые иногда, не желая того, «прокалываются» (не путать с «прикалываются»). Я, кстати сказать, вовсе не против сленга, если он не груб и уместен. Но когда слышишь по телевизору, что кто-то «лег под Яковлева» (передача «Настоящее время» на ТРК «Петербург»), или «палец о палец не бьем о том» – оторопь берет.

Язык отвечает за все, в том числе за скрытый смысл. Он чист и выразителен, когда говорится правда. Но язык – не пленник, он против догм и вырывается на волю в виде неологизмов, острых пародий, блестящих заголовков. Вот таких, к примеру: «Скажите, эта дорога ведет к спецхрану», «Лучше Познер, чем никогда», «Мордоворот и харизма»…

Слово живо, пока предупреждает об опасности, пока способно смеяться. «Жив ли ты, живой, как жизнь?» – спрашивала Лидия Корнеевна Чуковская в своих заметках о языке, опубликованных в одной из петербургских газет. Это была ее последняя публикация. Уж она то знала, что язык умирает, когда умирает свобода.

Будем надеяться, что это нам не грозит.